— Экология? Вы хотите знать определение этой столь популярной ныне биологической науки? А если я не смогу ответить на этот вопрос?

— Как, есть наука и нет ее определения?

— Беда в том, что их слишком уж много.

Классическая формула, приводимая во многих научных и популярных изданиях: экология — наука о взаимоотношениях организмов со средой их обитания. Происхождение термина как будто бы подтверждает это определение: «экое» по-гречески — жилище, «логос» — наука. Наука о «жилищных условиях» обитания организмов.

Для справки откроем сборник докладов авторитетного научного форума — пятой Всесоюзной экологической конференции. И тут почти в самом начале нас озадачит категоричнейшее утверждение видного эколога, профессора МГУ Н. Наумова:

«Принципиально неправильно определение экологии как науки о взаимоотношениях организмов со средой!»

— Солнце?! Раз уж и оно причастно к экологии, то, стало быть, возможно и 103-е определение.

— Что ж, и в нем можно будет найти рациональное зерно. Только тогда придется считать «солнечными» все науки о Земле, ибо без Солнца на ней не было бы и жизни.

Слова «солнце — источник всего живого» привычны. Их знают все, они правильны. И отрывочные представления о чудесном механизме фотосинтеза, оставшиеся после десятилетки, они также верны. Но почему мы перестали испытывать неугасающее удивление перед этим уникальным явлением природы? Не хватает эмоциональной энергии? Привычные штампы заслонили сущность?

А ведь было, было время восторгов и удивлений! Каким простым и ясным казалось все лет 300–400 назад. Растения живут, плодоносят, получая все нужное им из почвы. Иначе и быть не может: для чего же тогда у них корни? Ведь не только удерживаться в грунте, но и снабжать растения жизненными соками. И влияние удобрений на урожай подтверждало эту, казалось бы, незыблемую истину. Солнцу тогда в жизни растений отводили вполне почетную роль источника тепла. В самом деле, зимой, когда оно «холодное», рост растений прекращается: однолетние умирают, а многолетние погружаются в глубокий сон. На помощь естествоиспытателям приходила тогдашняя философия, объяснявшая все проявления жизни с точки-зрения витализма — присутствия «жизненной силы».

— А разве прежде люди не занимались такими подсчетами? Не знали, чем располагают? Экология, оказывается, конкурирует не только с биологией, но и с географией, экономикой, социологией!

— Конкурирует… Если бы это было так, она давно бы уже вытеснила своих «соперниц» из науки. Или сама пала жертвой конкуренции. Ни того, ни другого не случилось. Своему рождению экология обязана пробелам в занятиях предшественниц.

Конечно же, все началось с Аристотеля. Так уж получилось, что этому ученому суждено было стать родоначальником почти всех естественных наук: зоологии, систематики, сравнительной анатомии, общей морфологии, эмбриологии, физиологии и даже… геологии. Поэтому, когда возникнет вопрос, откуда экология, отвечайте не задумываясь: от Аристотеля! И не ошибетесь. Ну а если совсем серьезно, то этот необычный человек действительно имел отношение к экологии. Косвенное, конечно. Об этом свидетельствуют его взгляды на жизнь и взаимоотношения организмов.

— Среда, факторы… Все чаще и чаще слышатся эти слова, но ведь без них не обходились и ученые, работавшие до Э. Геккеля.

— Ну и что же. В том-то и заслуга экологии, что она разобралась в сложнейшем хозяйстве факторов. Этого до нее сделано не было.

Нужно особое состояние для того, чтобы правильно осмыслить явления, с которыми сталкиваешься ежедневно, к которым привык и поэтому, оказывается, не понимаешь их сущности.

Лаборатория охотничьего хозяйства и заповедников находится в Лосином острове — последнем сохранившемся у окраины столицы массиве естественного леса. Сотни раз смотрел я из окна своего небольшого кабинета в бревенчатом «теремке», лаборатории, расположенной на берегу пруда, на стоящие неподалеку деревья, любовался ими. Прямо под окном две ели, еще не старые, в полном расцвете, прямые, с густыми пирамидальными кронами. За ними березы, сквозь листву которых просвечивает водная гладь. Повторяю, картина знакомая до мелочей, виденная множество раз. И оказывается… я не осознавал в ней любопытной черточки.

— Стендаль «столкнул» обитателя сырых и прохладных подземелий — крота и птицу, живущую среди света и воздуха. Контраст слишком велик.

— Любой организм реагирует на факторы среды индивидуально. Это совершенно ясно. Однако у каждого вида отклонения укладываются в какие-то определенные, свойственные ему пределы.

За окнами — снега, степная гладь и ширь,

На переплетах рам — следы ночной пурги…

Как тих и скучен дом! Как съежился снегирь

От стужи под окном…

Эколог увидит в этом отрывке из стихотворения И. Бунина очень точное описание двух факторов среды в действии. Всю ночь бушевала метель, а под утро снег перестал, небо прояснилось, ударил мороз. И снегирь после ночного разгула стихий нахохлился на ветке — голодный, замерзший. Снег и температура… Наш. разговор — о первом факторе.

— Снег, свет… Перечень, по-видимому, можно продолжить?

— Рельеф, субстрат, температура, влажность, газовый состав среды, ветер, течение, давление, гравитация, радиация…

— Ну что ж, направляемся в очередную экскурсию.

— Зачем? Пусть на этот раз путешествие совершит хорошо всем известный зверек — ондатра.

Родина ондатры — Северная Америка. Этот сравнительно крупный грызун весом около килограмма, обладающий неплохой шкуркой, был завезен к нам в конце двадцатых годов. Опасаясь, «как бы чего не вышло», ондатру вначале поселили на Соловецких островах в Белом море и Карагинском острове у берегов Камчатки, а затем уже приступили к ее акклиматизации в материковых водоемах. Сейчас она обычна на большей части территории нашей страны.

— А ведь если хорошенько не поешь, то и при небольшом морозце замерзнуть недолго. Мы пока все как-то приглядываемся к животным «снаружи», не обращая внимания на их состояние.

— Действительно, устойчивость голодного животного по отношению к неблагоприятным условиям среды гораздо ниже, чем у сытого. Пища для животных такой же внешний фактор, как температура или влажность воздуха. Но она относится к «живым», биотическим факторам и заслуживает самого пристального внимания.

Трудно сказать, подметил ли кто-нибудь из биологов одно из противоречий библейской легенды о сотворении мира, которое носит экологический характер. Продовольственную проблему господь бог решил на шестой день своих трудов по сотворению Земли. Он выделил для питания людям и животным только растительную пищу — «всякую траву, сеющую семя… и всякое дерево, у которого плод древесный».

— Наверняка между различными организмами возникают конфликты из-за корма. Природе трудно обеспечить вдоволь всех своих питомцев.

— Да. Конкуренция, борьба за корм встречаются в природе нередко. Но отношения между организмами отнюдь не сводятся только к «ссорам» из-за хлеба насущного…

Организм. Мельчайший вирус, микроскопическая бактерия, одноклеточная водоросль, зеленое растение, насекомое, млекопитающее… Система, созданная силами природы. А жизнь — это, помимо чрезвычайно сложных внутренних процессов, еще и непрерывное взаимодействие с внешним миром, сильнейшим образом сказывающееся на состоянии и функциях организма. Не только абиотические факторы, не только потребность в постоянном притоке энергии с пищей важны для всех живущих на этой земле. Мириады взаимосвязей с другими организмами — растений с растениями, животных с животными, растений и животных друг с другом. Они совершенно неизбежны и необходимы. Иногда второстепенных, почти незаметных, а иногда — играющих решающую роль в благополучии и самом существовании организма.

— Война всех со всеми… Мрачноватая картина. И еще эти трупоеды, «дожидающиеся своего часа»!

— Да нет, не так уж все безнадежно! Существуют же и нейтральные отношение, и взаимопомощь — мы уже говорили об этом. Кроме того, мы пока что не выходили за пределы индивидуальных отношений организмов. На жизненной же арене взаимодействуют обычно их сообщества.

Один очень энергичный и плодовитый ученый, с успехом работающий над внедрением теоретических рекомендаций в природопользование, терпеть не может слово «популяция». «Ах, опять эти пиппиляции! — восклицает он, намеренно коверкая слово. — Докажите мне их существование! Хоть кому-нибудь удавалась удовлетворительно объяснить, что это такое, и выделить популяции в натуре?»

— Все это хорошо в теории, но вряд ли достижимо на практике. Надо не только подсчитать число диких животных, что само по себе трудно, а сделать еще и «зоографический разрез». Не будете же вы спрашивать у животных, когда они родились, сколько их погодков в популяции и т. д.

— Почему? И подсчитаем, и «паспорта» посмотрим. Все это вполне возможно, хотя иногда действительно нелегко.

Кто-нибудь из знакомых спрашивает охотоведа, желая подтрунить над ним: послушай, не знаешь ли ты, сколько зайцев в наших лесах? Он же не моргнув глазом решительно изрекает: 8 миллионов 317 тысяч 93. Не больше и не меньше. Вопрошающий, конечно, иронически улыбается. Заливай, мол, заливай. Но не надо спешить с выводами.

Многим телезрителям запомнились, наверно, не совсем обычные кадры из фильма «Серенгети не должно умереть», который представлял в телевизионном «Клубе кинопутешествий» профессор А. Банников. Фильм снят известным западногерманским натуралистом и популяризатором Б. Гржимеком.

— Но постоянные «путешествия» диких животных — вы ведь не утверждаете, что они оседлы, — не могут не затруднять подсчет их численности.

— Об оседлости животных — немного позже. Вопрос этот очень непрост. Что же касается их перемещений в пространстве, то экологи разработали на этот случай целый арсенал различных приборов и методик.

Его можно встретить на лесной поляне, опушке или на кочковатом лугу. Вооруженный трехметровым бамбуковым шестом с небольшой, укрепленной перпендикулярно к шесту трубкой, с наушниками на голове, этот человек делает что-то непонятное. Вот он несколько минут стоит на одном месте и потихоньку водит кончиком шеста над землей. Лицо у него напряженное, он внимательно вслушивается в наушники. Вдруг осторожно, чуть ли не на цыпочках пошел, потом постоял несколько секунд и опять сделал несколько шагов. На каждом повороте он наклоняется и втыкает в землю маленькие колышки с разноцветными головками. Но вот человек взглянул на часы, положил на бугорок шест и соединенный с ним прибор. Достал из полевой сумки рулетку, измерил расстояния между колышками, нанес их расположение на схему и сделал какую-то запись в блокноте. Спрятал рулетку, взял шест в руки, включил прибор, и все началось сначала…

— Значит, все трудности, связанные с непоседливостью животных, позади? Хитроумные методики помогли экологам разобраться в тайнах территориализма?

— Да, только не до конца, конечно. Как и среди людей, у диких животных есть и сидни, и вечные бродяги.

Представление о том, что у многих диких животных есть собственные «владения», часто складывается еще в детстве. Возникает оно без всяких книг, просто из общения с природой и хорошо знающими ее людьми. Помню, как старый деревенский рыбак, с ранней весны до глубокой осени дневавший и ночевавший на реке, предупреждал нас, восьми-девятилетних мальчишек: «Осторожнее купайтесь в Большой Луке (одно из заветных мест на речке моего детства), не заплывайте далеко. В омуте живет здоровенный сомище. На днях опять молодого гуся утащил. Потянул его снизу за лапу, тот га-га-га… и исчез под водой, точно его и не было. Не ровен час, и из вас кого-нибудь помельче за ногу схватит. Не утащит, так настращает до полусмерти…»

— Значит, гуляя по лесу или полю, мы и не подозреваем, что ежеминутно нарушаем «международное» право — без паспортов и виз пересекаем границы участков обитания множества животных?

— Да, если пометить все эти владения пограничными столбами, сложнейший получится узор. Никаких виз и паспортов не хватит на соблюдение формальностей.

Некоторые помнят, наверное, эпизоды повести Э. Сетон-Томпсона «Жизнь серого медведя», о которых описывается, как ее главный герой, огромный медведь гризли Уэбб метил свои владения.

«Всюду он ставил свои надписи: „Нарушители границ, берегитесь!“

— А ведь проще было бы решать территориальные дела в «приказном» порядке. Самые старшие в семьях или в стаях отдают предписания: «Сюда ходить можно, а сюда нельзя!»

— Старшие, действительно, есть. И они участвуют в сохранении территориальной структуры сообществ. Но у них много еще и других забот.

Это произошло в «Живом уголке» Е. Крутовской, слава о котором стараниями печати, кино и телевидения широко разнеслась по стране. Впечатления в самом деле были очень яркими. Собрано много диких зверей и птиц, спасенных от гибели. Запомнился такой эпизод.

В просторной клетке сидели четыре бурундука.

«Здесь бурундуки из разных семей, — сказала Е. Крутовская, — возраст их не одинаков. Вот посмотрите, тот, что на кедровом пне неподалеку от дверки, — взрослый самец. Парочка на деревянной полке помоложе и поменьше. Четвертый примерно такого же размера, что эти два, но самый слабый».

— Мы все-таки отвлеклись. Возвратимся к «бродяжничеству». Многие животные оседлы — это ясно. Они привязаны к своим жилищам и участкам, охраняют их. И Майк, завоевав престол, получил не только подданных, но и занятую ими территорию. Но почему мы так часто встречаем сообщения о перемещениях диких животных? Здесь есть какое-то противоречие.

— Противоречие между оседлостью и миграциями только кажущееся.

Переселения диких животных из одного места в другое не могли остаться незамеченными даже нашими предками. Ведь от них часто зависело благополучие людей. С наступлением засушливого периода в африканских саваннах миллионы антилоп уходили в те места, где сохранились корма и вода. Охотничьи племена или тянулись за ними, или томились в ожидании их возвращения. Вся жизнь северных народностей складывалась из ожидания подкочевки диких оленей, уходивших на зиму из тундры в лесотундру, подхода к лежбищам стад моржей и сивучей, прилета на гнездовья уток и гусей. В бассейнах дальневосточных и северных рек для аборигенов большим праздником было ежегодное появление на нерест проходных рыб. А события, связанные с губительным, опустошающим влиянием перекочевок диких животных? Из поколения в поколение передавались рассказы о нашествиях «крыс» — водяных полевок, уничтожавших огороды, поля и припасы в погребах. О неизвестно откуда взявшихся «червях» — гусеницах некоторых бабочек, оставлявших без листвы сады и окрестные леса.

— Напрашивается сравнение: в паровом котле накапливается пар, давление возрастает, открывается клапан, пар выходит. И опять все сначала.

— Пожалуй, в этом сравнении много точного. Главнее же различие — отсутствие четких ритмов подъемов и падений давления «пара» — численности животных — и неодинаковая их амплитуда. Но это и понятно, ведь природа не машина.

«Всякий, кому приходилось несколько лет подряд наблюдать фауну одной какой-либо местности, замечал, вероятно, что количество многих видов животных бывает в различные годы непостоянным» — так в 1935 году начал свою книгу «Колебания численности промысловых животных» молодой тогда еще зоолог Александр Николаевич Формозов. Эта книжечка небольшого формата в серой, выцветшей от времени бумажной обложке, к сожалению, ни разу не переиздавалась при жизни автора и стала библиографической редкостью.

— «Волны жизни»… Что ж, пожалуй, если покопаться в памяти, каждый из нас сможет вспомнить собственные наблюдения, подтверждающие их существование. Не очень верится только, что и крупные животные могут сильно менять свою численность, для них это как-то «не солидно».

— Законы экологии действительны и для комара, и для слона. И тот и другой зависят от факторов внешней среды. Но, конечно же, имеются большие различия в динамике их численности. Единственный пример не способен охватить все их многообразие.

…Он проворно натянул сапоги, набросил на плечи ватник, открыл скрипучую наружную дверь. В глаза ударили лучи низкого, но яркого солнца, стоявшего на противоположном берегу реки меж двумя большими ольхами. Бурьяны около избы, рыжая полегшая трава на лугу, тростник у небольшого бочажка под горкой были покрыты густым сверкающим инеем. Через час, наскоро перекусив, он уже шел по берегу реки. Быстряки и серединки плесов еще не замерзли, а закраины были Широкими и прочными. Впереди показалась старица в окружении осокового кочкарника и пояса из тальников.

— Экология не только подметила неблагополучие, она помогла и выправить положение. Не узковат ли, однако, подход? Разве можно жизнь целой реки рассматривать с «точки зрения» только одного ее обитателя?

— Мы оставались во владениях полуляционной экологии, для которой такой подход правомерен. Определение места и роли организмов в природных сообществах — задача биогеоценологии.

Продолжим немного предыдущий эпизод, расширив теперь рамки повествования.

Уже первые бобры-переселенцы начали приспосабливать реку для своих нужд, удовлетворять свои потребности в пище и других житейских благах. А это не могло не влиять на их биотопы и природную среду в целом. Вырыли поры — значит, переместили какое-то количество грунта. Подгрызли деревья и травы, растущие по берегам, — изменился состав прибрежной растительности. Запасы древесного корма, заложенные животными под лед в преддверии зимы, пусть очень слабо, но повлияли на химизм водоема. От этих перемен, как круги по воде, пошли все новые и новые изменения.

— М-да… Без биогеоценоза — очень уж непрост этот термин для произношения — ныне, пожалуй, не обойтись. И без экосистемы, и…

— И без экологической цепочки, трофического уровня, экологической пирамиды. Только эти «эко» — не дань моде. Без них действительно нельзя понять нашу науку.

Эразм Дарвин, врач и поэт, дед великого естествоиспытателя умер в 1802 году. Через год, посмертно, вышла его поэма «Храм природы». В ней много наивно дидактического, но некоторые биографы Дарвина-младшего не напрасно упоминают о большом эволюционном потенциале этого произведения. История жизни на Земле показана в поэме в непрестанном развитии и совершенствовании. Получилось так, что внук обосновал и выразил в научной форме идеи, намеченные дедом поэтически. Э. Дарвин был не чужд и стихийно экологических взглядов на явления в живой природе.

— Дед Щукарь — стихийный эколог… Такие ассоциации, даже шутливые, возвращают нас «биологическому браконьерству»…

— Отныне мы будем совершенно серьезны. Деда Щукаря, несомненно, волновала проблема… биологической продуктивности. Кстати, одна из главнейших в экологии.

…Во время путешествия на корабле «Бигль» Чарлз Дарвин, как известно, посетил Южную Африку. Его удивило несоответствие между скудной растительностью этой части Африканского континента и обилием крупных млекопитающих. Повсюду «реденькая трава», «изредка кустарники фута в четыре высотой», а куда ни глядь — носороги, бегемоты, жирафы, кафрские буйволы; стада антилоп «можно сравнить по многочисленности только со стаями перелетных птиц». Везде множество львов, пантер, гиен, хищных птиц. В Великобритании, на родине естествоиспытателя, растительность гораздо обильнее, а крупных зверей почти нет.

— Биогеоценоз, экосистема — это нечто вечное? Если не во всех случаях возможно их четко выделить в натуре, то, по крайней мере, они хотя бы не исчезают, как призраки на рассвете?

— А есть ли вообще что-либо незыблемое на нашей Земле? Помните, как у Гераклита: «Все вечный прилив и отлив…»

Нет надобности погружаться в глубь веков и сравнивать современный облик Земли с ее обликом хотя бы во времена палеолита для того, чтобы убедиться в правоте философа, Да и слишком длительные экскурсии в прошлое могут увести нас в сторону от цели. Нас интересуют перемены, которые происходят или могут происходить с растительным и животным миром за десятки, в крайнем случае — за сотни лет. Перемены, вызванные в основном внутренними законами развития биогеоценозов.

— Прямая дорожка от биогеоценологии к «экономии природы»… Значит, наш путь закончен? Ведь любая наука чувствует удовлетворение, найдя возможность практического приложения своих теоретических изысканий.

— Мы поднялись лишь на третий этаж здания современной экологической науки. Остается четвертый, завершающий: учение о биосфере.

Если искать аналогии — а они, как известно, всегда приблизительны, — то биогеоценозы можно сравнить с большими домами. В них множество «квартир» — экологических ниш, занятых различными организмами. Входы в одни «квартиры» ведут прямо «с улицы», другие сгруппированы в секции, и попасть в них можно только через отдельные подъезды; здесь собраны группы видов со сходными требованиями к условиям жизни, хозяева с сожителями и т. д. Унылых типовых проектов нег, но все разнообразие вполне укладывается в какие-то отведенные природой рамки, поддается систематизации и классификации.

— В биогеоценозах мы видим организмы и среду их обитания. В биосфере главное значение также придают живому веществу, биогенное и биокосное вещество — результат жизнедеятельности организмов. Не очень ясна граница между двумя этими понятиями.

— Биогеоценоз, или экосистема, — элементарная единица биосферы. Сходство между ними почти такое же, как между частным и общим. Но есть и существенные различия, определяемые колоссальными масштабами, сложностью «живой оболочки».

В США вышла книга эколога X. Одума «Окружающая среда, энергия и общество». В ней на схемах и рисунках изображен непривычный мир. Треугольники, прямоугольники, многоугольники, круги, овалы и геометрические фигуры неправильной формы соединены между собой сплошными и пунктирными линиями со стрелками. Иногда фигур и линий несколько, а иногда они образуют сложную мозаику. Присмотревшись, можно увидеть один или несколько «входов» в системы и «выходов» из них. Они не замкнуты, циклы в них имеют внутренний характер.

— Что случилось с круговоротом углерода? Если «требовалось», то и «требуется». Не может же ни с того ни с сего измениться такое глобальное явление!

— Ни с того ни с сего — не может. Но не надо забывать еще об одной группе факторов среды. Об антропогенных факторах.

Мы только что рассказывали об энергетической схеме X. Одума. У нее есть и вторая часть. Тот же участок земли. На месте хижин — прямоугольники многоэтажных домов. Поля и пастбища немного потеснили лес, стадо стало побольше, однако прежние пути энергии сохранились. Люди, как раньше, потребляют продукцию сельского хозяйства, нуждаются в дарах моря и леса.

— В роли лекаря, исцеляющего нарушенный природный баланс, конечно же, должна выступить экология. Ждем универсального рецепта.

— Без экологии, несомненно, ничего не получится. А что касается рецептов… то первый — во всех случаях считаться с экологическими закономерностями.

Неподалеку от Парижа в средневековом замке с обширным парком жил скромный ветеринар, доктор А. Делиль. Этот человек, конечно же, не стремился к мировой да еще такой скандальной известности, какая выпала на его долю. Просто ему изрядно надоели кролики. Да-да, обычные дикие кролики. Они регулярно наведывались в его поместье и устраивали там пиршества на грядках с салатом, щавелем и прочей зеленью, подгрызали молодые деревья. Ружье не помогало, да и охотником, говорят, ветеринар был неважным. Кроме того, он прекрасно понимал, что нет смысла вычерпывать воду из колодца, если он соединен с речкой. Кроликов в окрестностях усадьбы было великое множество, и освободившиеся квартиры уже на следующий день занимали новые жильцы. А поместье между тем терпело все больший урон.

— Живое против живого… Это интересно и эффектно. Но при огромной сложности природных сообществ возможно ли надежное попадание наших живых торпед в нужные цели? Не исключено, что неудачливость француза не так уж случайна.

— Неудачи возможны в любом деле. Были они и с биометодами.

Однако теперь уже мало кто сомневается, что биологическая защита полезных животных и растений — мощное оружие в руках человека.

В начале 50-х годов ХХ века, метрах в трехстах от центральной — усадьбы Воронежского заповедника, на окраине старого монастырского бора построили небольшой деревянный дом. В нем расположилась лаборатория биометодов. Помню свое первое посещение этой лаборатории жарким августовским днем. Сосновые бревна, еще не успевшие потемнеть от времени, источали смоляной аромат. Яркими белыми прямоугольниками светились распахнутые и затянутые марлей окна.

— Заповедники олицетворяют пассивную форму охраны природы: не ходи, не руби, не стреляй… Конечно же, они станут ненужными, если удастся повсеместно овладеть механизмами экологической регуляции.

— Нет, чем сильнее человечество осваивает поверхность нашей планеты, тем больше надобность в заповедниках. Их задачи сейчас гораздо шире, чем представлялось прежде.

Ученый наблюдал в бинокль за белкой. Темно-серый зверек с пестринами еще не совсем вылинявшего летнего меха сновал туда и сюда по кроне высокого кедра, легко перепрыгивая с ветки на ветку. Сорвав спелую шишку, он подхватил ее передними лапками, уселся у ствола и начал вылущивать орешки, быстро разгрызая их длинными резцами. На экране крупным планом показали бинокль в руках прильнувшего к нему человека, а затем, наплывом, симпатичную мордочку белочки, расправлявшейся с очередным орешком.

Сидевший в зрительном зале недовольно поморщился. «Вот нашли занятие! Неужели нужно тратить время и деньги на то, чтобы выяснить, как ест и прыгает по деревьям белка? Ах, наука-наука! — попенял человек и, немного подумав, спросил помощника: — А сколько у нас сейчас заповедников?..»

— Одних заповедных территорий, по-видимому, недостаточно для поддержания природного равновесия. Что-то нужно делать и в зоне, отведенной для нужд интенсивного природопользования…

— Уже кое-что сказано о рациональном ведении хозяйства на лесных и сельских землях. Главное же — комплексный подход.

Профессор С. Боголюбский, крупный морфолог, культурнейший и обаятельнейший человек, читал нам, студентам-охотоведам, лекции по анатомии животных. Недаром учащиеся всего мира уверены в том, что нет скучных предметов, а есть скучные преподаватели, которые способны засушить даже самую интересную дисциплину. Анатомия в изложении С. Боголюбского превращалась в увлекательнейший предмет. Быть может, потому, что, следуя традициям лучших педагогов, наш профессор часто выходил далеко за рамки анатомии, не теряя, впрочем, связи с ней, не упуская из виду главной цели. Щедро делился богатейшим жизненным опытом. Коренной москвич, он был знаком со многими выдающимися людьми столицы, учеными, литераторами, артистами. Вместе с ним мы оказывались на дореволюционных заседаниях Московского общества естествоиспытателей, ощущали праздничную атмосферу, царившую на спектаклях МХАТа.

— И все-таки что такое экология? Мы поговорили и с факторах среды, и о методах учета численности диких животных, и о сукцессиях. Низвергли животноводство, утвердили биометоды, добрались до управления природными сообществами… Не слишком ли? Не хочется повторять упрека в «биологическом браконьерстве», но все же…

— Нет, и более того: здесь затронута только часть проблем, которыми она занимается. Мы сосредоточились на общей экологии и экологии животных, преимущественно позвоночных. А ведь есть еще эволюционная экология, экология растения. Существует космическая, медицинская, сельскохозяйственная экология. В последние годы бурно формируется… глобальная экология, или экология человека!

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика