1916 год был вторым годом тяжелейшей войны. Россия находилась в совершенно экстремальном режиме в своём существовании. На военные действия каждый день тратилось пятьдесят миллионов золотых рублей. Это огромные деньги. Война требовала всё новых людских жизней. Счёт погибших вёлся уже на многие сотни тысяч.

Первые успехи на поле брани, которые пришлись на конец 1914-го – начало 1915 года, когда Русская армия вышла к перевалам Карпат, ведущим в Венгерскую долину, закончились. С апреля 1915 года наступил тяжёлый период поражений. Всё это, опять же в двух словах напомню, было не случайно. Первый период успеха объяснялся в основном тем, что Германия пыталась осуществить идею плана Шлиффена, блицкрига на Западном фронте. Поэтому основные силы именно Германской армии были брошены на Запад. Против России должна была в основном воевать Австрийская армия. А немногочисленные и второразрядные немецкие войска, и то после некоторых споров в Германском Генштабе, должны были только сдерживать удар русских войск. Сначала планировалось даже, в случае необходимости, отойти до Вислы, оставить Кенигсберг, только бы на Западном фронте взять Париж и принудить Французскую армию к капитуляции. Но Париж взять, как известно, ни в 1914 году, ни вообще во время Первой Мировой войны не удалось. Франко-британские армии стояли насмерть.

Когда мы говорим о событиях 1917 года, в наших словах присутствует несколько подходов, несколько взглядов. И я с ними сталкиваюсь всякий раз в комментариях к моим статьям, и постам в фейсбуке, и к лекциям, которые как-то касаются революционных событий. Одни говорят о том, что всё это было неизбежно. Что по тем или иным причинам старая Россия сгнила и однозначно должна была рухнуть. Война просто ускорила то, что должно было произойти в любом случае. Это позиция, которую разделяли большевики, считавшие, что обрушение было предрешено и историческая детерминированность событий – это абсолютная норма. То есть если что-то произошло – это должно было произойти. Тем более это оправдывало власть большевиков в глазах того же «красного историка» Михаила Николаевича Покровского. Если власть большевиков стала действительностью, то эта действительность обязательно обусловлена абсолютным законом бытия, если обусловлена абсолютным законом – то разумна. Если разумна – то единственно необходима. Так Гегель вместе с Марксом оправдывают 1917 год и то, что последовало за ним в России и в мире.

Итак, дорогие друзья, мы сегодня говорим о событиях, которые, если не считать перемены стиля, начались 22 февраля, только по старому стилю. Это именно то, что у нас называют Февральской революцией. И наша с вами задача – посмотреть на то, как происходили события, и постараться понять, почему буквально в несколько дней прекратило своё существование величайшее или второе по величине (если считать первым Британскую Империю) государство мира.

Я смею вас заверить, что до сих пор историки теряются в догадках, ясности нет, но факт есть. Уже сто лет мы живём без России, мы живём в некоем государстве, созданном большевиками. Но Россия исчезла в 1917 году. Как же так могло произойти со страной, которая занимала шестую часть суши и имела 180 млн населения? Она, безусловно, не была самой богатой страной мира, но была далеко не самой бедной и была далеко не самой слаборазвитой. Вы помните по предыдущим лекциям, где я всё это довольно подробно обсуждал.

В России в эти последние месяцы её существования как Российской Империи людьми владели двойственные чувства. С одной стороны, всё продолжалось по-старому, всё продолжалось так, как продолжалось пять, десять лет назад. Если не считать политической сферы и юридической, то есть того, что произошло после 1905–1906 годов, всё продолжалось так, как повелось двадцать, тридцать лет назад. Да, была революция, было развитие, но это была всё та же налаженная жизнь, всё та же политическая система, Романовы правили страной, просвещали университеты, работали министерства, трудились заводы, где-то рабочие бастовали, где-то крестьяне возмущались, шла война, но она шла уже 2,5 года, всё было более-менее неизменно.

Итак, дорогие друзья, мы продолжаем отмечать столетие русской катастрофы. Лекцию назад мы говорили о днях Февральского переворота, и в основном наш взгляд был сосредоточен на Государе, на его отречении, на давлении на него. То есть мы были сосредоточены на том, как уходила прежняя власть. А теперь мы посмотрим на то, как приходила новая власть, что приходило на смену и как пришло.

Два эти процесса, естественно, шли параллельно, причём процесс формирования новой власти даже чуть-чуть опережал – это тоже естественно – разрушение и гибель прежней власти. Уже в ночь с 26 на 27 февраля 1917 года от имени Императора последний председатель Совета министров старой России Николай Дмитриевич Голицын подписал указ о перерыве в заседаниях Государственной Думы. Днём этот указ был зачитан самим депутатам. «Самоубийство Думы совершилось без протеста», – пишет П. Н. Милюков.

Впрочем, тут же 27-го во второй половине дня возникло стихийное совещание активных членов Государственной Думы, собралось где-то 50–70 человек. В соседнем зале Таврического дворца, рядом с залом заседаний Парламента, обсуждалось, что, собственно, делать дальше. За стеной была улица, которая бурлила, улица, на которой уже пролилась кровь, улица, которой уже никто не управлял, по крайней мере из представителей власти. То есть было полное ощущение революции. И в то же время думцы понимали, что они не могут выйти за пределы закона. Одно за другим предлагались решения.

Итак, дорогие друзья, сегодняшняя наша лекция посвящена, пожалуй, последнему перед Октябрьским переворотом драматическому и решительному моменту между февралём и октябрём. Мы с вами прошлую лекцию посвятили двоевластию и июльским событиям, в которых вся Россия увидела несколько очень важных вещей.

Первое – что власть не усиливается, а слабеет. Все эти идеи, что народ создаст по-настоящему сильную власть, оказались чепухой. Ничего не было создано. Наоборот, в стране разрастались анархия и беззаконие, а не утверждались мир и правопорядок. Это стало ясно всем. После июля 1917-го не осталось человека, который питал какие-то иллюзии на этот счёт.

Второе – в русской политической жизни есть люди, которые работают на врага, на Германию, на Центральные Державы. Слухи об этом ползли и раньше, но после опубликования министром юстиции Переверзевым документов разведки только самые наивные люди могли в этом сомневаться. Теперь вопрос заключался в том, согласны ли стать русские люди союзниками Германии, хотят ли пойти ради мира на всё, в том числе и на продажу собственной чести и чести своей страны, или не хотят. Это была вторая очень важная позиция.

Третья позиция состояла в том, что Русская армия перестала воевать. Армия не просто слабеет – армия бежит. Армия перестает быть реальной силой. А шла война. И уже загублено более двух миллионов жизней. Что делать в этой ситуации?

Среди тех, как их назвал Николай II, «бессмысленных мечтаний», которые обуревали русскую интеллигенцию в конце XIX – начале XX века, одним из властительнейших было мечтание об Учредительном собрании. Учредительное собрание – это не просто парламент. Учредительное собрание – это то, что должно было заново учредить Российское государство. По мнению значительной части образованного русского общества, не только разночинной интеллигенции, которая непонятно где трудилась или была третьим элементом, то есть людьми, которые по найму работали в земствах и городском самоуправлении – они были либеральны почти по определению, – кроме них, значительной части чиновничества, офицерства, даже священства абсолютистский строй России абсолютно не подходил для современного общества и государства. Они считали, что страна, в которой небольшая группа людей фактически на себя тратит большую часть национального дохода и при этом не позволяет людям изменить что-либо, потому что нет никаких механизмов учесть и осуществить волю людей, а тем более сделать эту волю властной, – такая страна организована неправильно. И это не потому, что люди, думавшие так, были противниками монархии. Люди, как всегда, просто хотели, что совершенно естественно, лучше жить. Хотят лучше жить и те, кто живёт плохо, но, как это ни парадоксально, а может, и совсем не парадоксально, и те, кто живёт хорошо, хотят жить ещё лучше. И, соответственно, одни не хотят делиться, а другие хотят делить. В ситуации, когда уничтожены возможности учитывать волю большинства граждан, большинство навязывает свою волю силой. Казалось бы, Российская Империя – страна, в которой это невозможно. Всё так организованно, всё так твёрдо стоит на каких-то самодержавных основаниях, народ-богоносец выдавал урядникам и жандармам народовольцев, когда они начали «ходить в народ» и рассказывать о том, что всё надо менять.

«Революция, изменившая мир» – долго видел я в этой набившей оскомину советской фразе только фигуру пропаганды. Теперь, в год столетия этой революции, должен признать – то, что свершилось в России в 1917–1918 годах, действительно изменило мир – где больше, где меньше, а у нас в России – всецело, что называется – «до основания». При этом разрушение до основания произошло не вообще в 1917 году, но только и исключительно после захвата власти в Петрограде, а потом и во всей России коммунистами-большевиками. Примерно за год, много – за два, после переворота 25 октября 1917 года на пространствах, устойчиво контролируемых Лениным и Троцким, исчезла не просто историческая Россия, исчезло человеческое общество как таковое. Ведь, по словам Джона Локка, «Главной целью гражданского общества является сохранение собственности», а от частной собственности в России не осталось и следа. Всей собственностью распоряжалось большевицкое политбюро и «красный диктатор» Ленин лично. Сопротивляющихся этому новому порядку вещей безжалостно уничтожали.

После ликвидации последних очагов организованного сопротивления большевицкой власти к концу октября 1922 года новый строй жизни утвердился на огромных пространствах от Балтийского и Чёрного морей до Тихого океана и монгольских пустынь. Утвердился на сотню лет, до сего дня, и, кажется, не собирается уходить в обозримом будущем. Конечно, за этот век «новый строй» менял своё обличье и, в целом, постепенно мягчел, слабел – через трещины тяжких бетонных плит пробивалась зелень жизни: тут трава, а там и чахлые деревца. Но бетон, в который заковал наше общество октябрь 1917-го, никогда не растает, как лёд под дождём. И расколовшись на куски, и раскрошившись от времени в песок, он будет уродовать жизнь.

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика