Девятого июля 1817 года с самого утра в неуютной петербургской квартире Пушкиных на Фонтанке началась суета. Слуги с ног сбились. Господа сегодня уезжают на лето в псковскую деревню — родовое Михайловское, а не всё ещё готово, не всё уложено. Надежда Осиповна, неприбранная, в капоте, то покрикивает на горничных (такие неумехи!), то в изнеможении падает в кресло и обмахивается платочком.

Что может быть ужаснее сборов в дорогу? И всё сама, всё сама… Её почтенный супруг Сергей Львович всегда так — запрётся в кабинете и выйдет лишь тогда, когда подадут лошадей. Старшей дочери Ольге уже двадцать лет (боже, как летит время!), но и она не помощница. Несносный характер. Обиды, слёзы… Нельзя и прикрикнуть, нельзя побранить. И Александр хорош. С неделю как окончил Лицей, зачислен в Иностранную коллегию. Но в голове разве служба? Стихи, театры, приятели. Вот и теперь… Носится по комнатам, хохочет, острит. Со слугами фамильярен. Нет, дети не удались… Одно утешение — младший, Лёвушка.

«Вышед из Лицея, — рассказывал позже в своих „Записках“ Пушкин, — я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч…»

Русская деревня полюбилась Пушкину с детства. Он помнил бабушкину подмосковную — сельцо Захарово. Там было хорошо. Но здесь, в Михайловском, куда как лучше. Холмы, поросшие соснами, тенистый парк, почти у самого дома река и два озера — приволье…

Старый ганнибаловский дом стоял над Соротью на вершине холма. По обе его стороны выглядывали из зелени кустов два совершенно одинаковых флигелька. В одном слышался стук ножей, шум голосов — здесь была кухня. В другом обычно царила тишина — в нём помещалась банька. Перед домом, обсаженный стрижеными кустами, обнесённый заборчиком, раскинулся круглый зелёный газон. Траву на нём сеяли, и она росла густая, невысокая, ровная, будто раскинули близ крыльца большой зелёный ковер. По одну сторону газона был спуск к реке. По другую — службы, за ними фруктовый сад.

Незаметно пролетели для Пушкина два года после первой поездки в Михайловское.

Петербург жил кипучей, напряжённой жизнью. Молодого Пушкина видели везде — на балах у графа Лаваля, в гостиной княгини Голицыной, в салоне президента Академии художеств А. Н. Оленина, на субботах В. А. Жуковского, на заседаниях общества «Зелёная лампа», в креслах Большого театра, на дружеских сходках вольнодумцев у Никиты Муравьёва и Ильи Долгорукова. Талантливый поэт, подающий большие надежды, везде был желанным гостем.

Далеко за полночь возле дома Клокачёва на Фонтанке останавливались дрожки. Пушкин возвращался к себе после шумного, бурно проведённого дня.

В Петербурге на набережной реки Фонтанки близ Летнего сада и сейчас стоит красивый особняк с четырьмя колоннами. Когда-то, в десятых годах XIX века, верхний этаж особняка занимали два брата Тургеневы — Александр и Николай. Старший — Александр Иванович, крупный чиновник, историк по образованию, собирал старинные рукописи и книги, интересовался литературой. Был он, что называется, «добрый малый» — добродушный, общительный, любитель вкусно поесть, потанцевать на балах, с улыбкой подремать в учёном собрании. Перед братом Николаем благоговел. Тот был иной — серьёзный, сосредоточенный, всецело преданный своим политическим идеалам. Учёный-экономист, Николай Иванович, или, как его называли за хромоту — «хромой Тургенев», ненавидел крепостничество. Чтобы бороться за свои идеалы, вступил он в тайный «Союз благоденствия».

В мае 1824 года московская полиция перехватила письмо, адресованное литератору Петру Андреевичу Вяземскому. Письмо было из Одессы, от Александра Пушкина. Пушкин между прочим писал, что берёт у философа-англичанина «уроки чистого афеизма», то есть безбожия. И, потешаясь, прибавлял: «Святой дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира».

Московская полиция всполошилась: «Безбожие! Потрясение основ!» Письмо незамедлительно переслали в Петербург и представили царю.

Александр I безбожия не терпел. С Пушкиным у него имелись особые счёты. Ведь этот вольнодумный мальчишка в своём «Ноэле», который распевали повсюду, чуть не на улицах, назвал его, российского императора, «кочующим деспотом», а его обещания народу — сказками. Насмешек царь не прощал, тем более стихотворных.

В это время в Петербурге в один из хмурых ноябрьских дней царь Александр I, сидя в своём роскошном кабинете в Зимнем дворце, просматривал положенные ему на стол бумаги. Трудиться царь не любил, и его лицо выражало неудовольствие и скуку.

Когда-то Александр I был недурён собой. Восторженные фрейлины шептали ему вслед: «Наш ангел!» Но годы шли, и «ангел» полинял. На голове образовалась плешь, лицо стало одутловатым, бабьим.

Недовольно морщась, царь взял очередную бумагу — рапорт о приезжающих в столицу, и вдруг его белесые брови поднялись, отвислые щёки порозовели. В рапорте среди прочих приезжающих значился. .. Пушкин.

Старый ганнибаловский дом, где жил Пушкин в Михайловском, давно не существует. Он простоял около ста лет и в середине 60-х годов XIX века был продан на своз сыном Пушкина, Григорием Александровичем.

К этому времени дом пришёл в полную негодность. Академик М. П. Розберг, посетивший Михайловское в 1856 году, рассказывал: «Господский дом… представляет вид печальной развалины; он деревянный, крыша и отчасти потолки обвалились, крыльцо распалось, стёкла насквозь пробиты; дождь льётся в комнаты и ветер в них завывает».

Через три года после Розберга Михайловское посетил педагог и литератор К. А. Тимофеев. Вот что он писал; «Длинная аллея старых елей тянется от полуразрушенной беседки до домика Пушкина… Мы вышли в прихожую, отворяем дверь в зал… Нет, лучше бы туда и не заглядывать!.. Крыша провалилась, балки перегнили, потолок обрушился, под стропилами на перекрёстке двух жердей, в углу, сидит сова, эмблема мудрости, единственная поэтическая принадлежность, которую мы нашли в жилище поэта».

В письме из Михайловского к П. А. Вяземскому Пушкин однажды признался: «В 4-ой песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь».

В IV главе романа описана жизнь Онегина в деревне. И хотя поэт сам неоднократно просил читателя не путать его с разочарованным и праздным Евгением, «вседневные занятья» Онегина во многом напоминают жизнь Пушкина в Михайловском. Конечно, напоминают лишь с внешней стороны.

А что ж Онегин? Кстати, братья!

Терпенья вашего прошу:

Его вседневные занятья

Я вам подробно опишу.

Пушкин приехал в михайловскую ссылку уже будучи известным поэтом. Слава его гремела по всей России. Жуковский писал ему: «По данному мне полномочию, предлагаю тебе первое место на русском Парнасе».

«Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», десятки превосходных стихотворений — их с восторгом читали все, кто был мало-мальски обучен российской грамоте. Пушкина любили, ему удивлялись.

И тем сильнее возмущала широкую публику участь первого поэта России. Дельвиг писал из Петербурга в Михайловское: «Я не видел ни одного порядочного человека, который бы не бранил за тебя Воронцова… Ежели б ты приехал в Петербург, бьюсь об заклад, у тебя бы целую неделю была толкотня от знакомых и незнакомых почитателей. Никто из писателей русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты».

В декабре 1824 года на вечере у московского генерал-губернатора князя Голицына встретились два коренных петербуржца. Один осанистый, в летах — Александр Иванович Тургенев, — приехал в Москву ненадолго. Другой молодой, стройный, с открытым привлекательным лицом — Иван Иванович Пущин,— служил в это время в Москве. Увидев Тургенева, Пущин подсел к нему и спросил:

— Нет ли каких поручений к Пушкину? Скоро я буду у него.

Он знал доброе отношение Александра Ивановича к своему лицейскому другу.

Тургенев помрачнел:

— Как? Вы хотите к нему ехать? Разве вы не знаете, что он под двойным надзором — и полицейским и духовным?

— Всё знаю; но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении.

После отъезда Пущина Пушкин с нетерпением ждал другого своего близкого друга — Антона Антоновича Дельвига.

Дельвиг обещал побывать в Михайловском в начале 1825 года. В феврале и марте Пушкин почти в каждом письме писал о нём брату Льву: «Дельвига с нетерпением ожидаю», «Мочи нет, хочется Дельвига», «Дельвига здесь ещё нет»…

Вскоре сроки прошли.

Пушкин не знал, что и думать. До него доходили слухи, что Дельвиг уехал к родным в Белоруссию и там заболел.

Пушкин взял большой лист бумаги, написал на нём четыре слова: «Дельвиг, жив ли ты?» и отправил в Витебск. Ответа не последовало.

Вдруг в конце марта пришло письмо из Витебска: «Милый Пушкин, — писал Дельвиг, — вообрази себе, как меня судьба отдаляет от Михайловского. Я уж был готов отправиться… к тебе, как вдруг приезжает ко мне отец и берёт меня с собою в Витебск. Отлагаю свидание наше до 11-го марта, и тут вышло не по-моему. На четвёртый день приезда моего к своим попадаюсь в руки короткой знакомой твоей, в руки Горячки… Теперь выздоравливаю и собираюсь выехать из Витебска в четверг… следственно в субботу у тебя буду».

В этом же 1825 году Пушкину суждено было свидеться ещё с одним лицейским товарищем, встретить которого в деревенской глуши он никак не ожидал.

В конце августа Пушкин услышал в Тригорском, где частенько бывали окрестные помещики, что в Лямоново к Пещурову приехал повидаться племянник — молодой князь Горчаков. По дороге князь простудился и теперь лежит в постели. «Горчаков! Наш лицейский!» Пушкин тотчас же решил отправиться в Лямоново.

От Михайловского до имения предводителя дворянства насчитывалось вёрст шестьдесят. И пока Пушкин ехал по тряской ухабистой дороге в сторону Опочки, у него было время вспомнить о былом.

Каждый день, просыпаясь поутру, Пушкин слышал осторожные шаркающие шаги в коридоре. «Мамушка…» — думал он с нежностью, и легче становилось на сердце. Он не один. Есть у него друг — его старая няня Арина Родионовна. Она с ним как в детстве.

Детство… Для него это была невесёлая пора. Он казался странным ребёнком. Родители явно предпочитали ему младшего Лёвушку. Только с ней, «доброй подружкой» его «бедной юности», да с бабушкой Марией Алексеевной связаны светлые детские воспоминания.

Ах, умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И теперь в Михайловском, подле Дома-музея, среди зарослей акации и сирени стоит этот маленький флигелёк.

Домик няни, как и Дом-музей, был отстроен к стопятидесятилетию со дня рождения Пушкина. Подлинный флигелёк, где жила когда-то Арина Родионовна и где бывал у неё Пушкин, разрушили фашистские оккупанты, отступая из Михайловского. Они уничтожили тот самый домик няни, который в 1920 году с такой любовью восстановили красноармейцы Отдельной башкирской бригады.

Когда в июле 1944 года советские войска освободили Пушкинский заповедник, на месте домика няни они увидели оставленный фашистами дот, из которого торчал ствол пушки.

Сразу за михайловской усадьбой начинается парк. Невысокий забор, калитка и дальше — тенистые своды огромных деревьев. Парку около двухсот лет. Разбили его при Осипе Абрамовиче Ганнибале на французский манер: чёткая планировка, правильные ряды аллей, «парнасы» — насыпные горки, беседки, пруды. Парк главным образом еловый, но, чтобы он не был однообразен, скучен, насадили берёзы, липы. До сих пор близ усадьбы поднимается старая липовая аллея и кое-где среди елей попадаются необъятные пни — остатки ганнибаловских берёз.

После залитой солнцем усадьбы, её пёстрых цветников, открытых дорожек, усыпанных жёлтым песком, парк кажется особенно тенистым, тёмным. Густые ели широко раскинули мохнатые ветви, и лучи солнца с трудом проникают сквозь их пышную хвою. Даже в яркий летний день в парке полумрак и прохлада. Так было и при Пушкине.

Много вокруг Михайловского тропинок и дорог. Одни — луговые, открытые, с широким обзором, под большим свободным небом. Другие — укромные, тенистые, уводящие в полумрак и тишину лесов. Третьи — разнообразные и весёлые, то полем, то лесом, то отлогими берегами озёр и Сороти. И все исхожены Пушкиным. Все помнят его упругую лёгкую поступь…

Две живописные дороги соединяют Михайловское с соседним Тригорским.

Верхняя начинается возле главной еловой аллеи, у маленького пруда с лёгким горбатым мостиком. Углубляясь в парк, она проходит мимо другого, большого, полузаросшего пруда, окружённого старыми деревьями. Затем через сосновый бор выходит к озеру Маленец. Здесь верхняя дорога сливается с нижней.

От трёх сосен дорога на Тригорское идёт через поля.

Издалека видны три холма, один возле другого, три горы над самой Соротью. От них и название — Тригорское. На первом холме стоит деревня Вороничи. Во времена поэта её населяли государственные крестьяне — они принадлежали не помещикам, а «казне». Теперь деревня Вороничи входит в колхоз имени А. С. Пушкина.

Второй холм — могучее древнее городище — земляное укрепление, остаток старинной крепости. На третьем — таком же крутом и высоком, расположены усадьба и парк Тригорского.

В стране, где Сороть голубая,

Подруга зеркальных озер,

Разнообразно между гор

Семья Осиповых-Вульф была большая: сама Прасковья Александровна, её дети от первого брака — Анна (Анета), Алексей, Евпраксия (Зизи, Зина), Валериан и Михаил Вульфы; дети от второго брака — Мария и Екатерина Осиповы; падчерица Александра Осипова (Алина). Иногда наезжали в Тригорское племянницы Прасковьи Александровны — две Анны — Анна Петровна Керн и Анна Ивановна Вульф (Нетти).

Хозяева не чуждались гостей. В доме бывало многолюдно, оживлённо, весело.

Всем властно заправляла сама Прасковья Александровна. Не в пример другим провинциальным помещицам, она была образована, серьёзно интересовалась науками и литературой. Через Пушкина она познакомилась и сблизилась с В. А. Жуковским, А. А. Дельвигом, Е. А. Баратынским, И. И. Козловым, П. А. Плетнёвым — цветом тогдашней литературы.

Обычно летом в третьем часу пополудни все тригорские барышни — Анета, Зизи, Алина и маленькая Маша — выбегали из дому и направлялись в парк. С высокого обрыва над Соротью хорошо была видна дорога из Михайловского. По этой дороге являлся Пушкин. Завидев издалека всадника в широкополой шляпе, все устремлялись навстречу.

Пушкин почти всегда приезжал на вороном аргамаке, но иногда аргамака заменяла крестьянская лошадёнка. Это бывало комическое зрелище: лошадёнка была низкорослая, и ноги всадника волочились чуть не по самой земле. Маленькая Маша помирала со смеху. Пушкин грозил ей пальцем, а затем, соскочив с коня, гонялся за насмешницей.

В начале 1828 года Зизи Вульф получила в подарок от Пушкина IV и V главы «Евгения Онегина» с надписью, которая на первый взгляд может показаться странной. Надпись эта гласила: «Евпраксии Николаевне Вульф от Автора. Твоя от твоих».

Что обозначали слова «Твоя от твоих»? Что хотел сказать этим Пушкин? Очень многое. Посылая Осиповым-Вульф главы своего романа, написанные вблизи Тригорского, рисующие быт помещичьей усадьбы — семейства Лариных, — Пушкин как бы возвращал своим друзьям то, что заимствовал у них же.

Тригорские барышни сами считали, что они и есть прототипы Татьяны и Ольги.

Великолепный тригорский парк гораздо больше и разнообразнее михайловского. Он занимает почти двадцать гектаров и живописно спускается с тригорского холма к самому берегу Сороти. Планировка парка естественна, свободна. Нет строгой симметрии, чётко расчерченных аллей. Хвойное дерево в нём редкость. Его шумную зелёную семью составляют липы, дубы, клёны, берёзы.

Весь парк какой-то светлый, как бы пронизанный солнцем, просторный, радостный. Даже те из его аллей, что узки и тенисты, не угрюмы, а лишь лирично-задумчивы. Обширные парковые залы и укромные беседки, тенистые аллеи и открытые полянки, ручей, пруды, мостики, «сюрпризы» — деревья необычайные по форме или величине. ..

И всё это видел, любил, воспевал Пушкин.

Осенью и зимой 1825 года Пушкин чуть не каждый день бывал в Тригорском. А если заработается, засидится у себя, Прасковья Александровна сама велит закладывать возок и вместе с дочерьми отправляется в Михайловское.

Тоска! Так день за днём идёт в уединенье!

Но если под вечер в печальное селенье,

Когда за шашками сижу я в уголке,

Приедет издали в кибитке иль возке

В тригорском парке, недалеко от «скамьи Онегина», у обрыва над Соротью, возвышается небольшая прямоугольная площадка — старые камни, занесённые землёй и поросшие травой. Это остаток фундамента, на котором когда-то стоял крытый соломой бревенчатый домик-банька. Домик был вместительным, из двух половин. Одна — собственно баня, другая — горница с большими окнами, в случае надобности годная под жильё.

Летом 1826 года в тригорской баньке нередко проводил целые дни, а подчас и оставался ночевать Пушкин. И вот по какому случаю. В Тригорское приехал, наконец, долгожданный гость поэт Николай Михайлович Языков. Горницу в баньке предоставили ему.

В стихотворном послании Пушкина Языкову, написанном в Михайловском, есть строки:

В деревне, где Петра питомец,

Царей, цариц любимый раб

И их забытый однодомец,

Скрывался прадед мой арап,

Где, позабыв Елисаветы

В августе 1825 года Пушкин писал П. А. Осиповой в Ригу: «Я рассчитываю ещё повидать моего двоюродного дедушку, — старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня — завтра умрёт, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда».

Старому арапу — Петру Абрамовичу Ганнибалу — было в то время восемьдесят три года, и Пушкин решил, не откладывая, получить у него документы и сведения об Абраме Петровиче. Поэт поехал в Петровское.

Песчаная дорога из Михайловского в Петровское пролегает берегом широкого озера Кучане. Слегка отступя от воды, почти вдоль всей дороги с горушки на горушку шагают стройные сосны — михайловский бор. За Змеиной горой бор кончается. Почему гора Змеиная, — неизвестно. То ли потому, что водились на ней змеи, то ли из-за предания. Толковали в народе, будто раз в году, ровно в полночь, появляется над горою огненный змей и, покружившись, рассыпается мелкими искрами.

Ныне, как и во времена Пушкина, возвышается рядом с Тригорским высокий холм — городище Воронич.

Старая винтовая дорога ведёт на вершину холма. Там сохранилась ещё часть земляного вала. Не так давно в осыпях его находили каменные ядра для пушек, кувшины с монетами, предметы старинной утвари.

Пушкин любил бывать на городище Ворониче.

Поэт работал над «Борисом Годуновым» и здесь как бы проникался духом родной истории. Ему вспоминались повествования летописцев и старинных путешественников, предания, что жили в окрестных деревнях.

Некогда, в XIV—XVII веках, стоял здесь, близ литовской границы и «польского рубежа», при слиянии двух рек — Сороти и ныне высохшего Воронца — немалый русский город Воронич. Тянулся он на целых семь вёрст, защищая дальние подступы к Пскову.

В четырёх километрах от Михайловского расположен посёлок Пушкинские Горы. Раньше он назывался Святые Горы, ещё раньше — слобода Таболенец, по маленькому озеру, вокруг которого стоит.

Местность здесь на редкость живописная. То взбираясь на холмы, то скрываясь в ложбинах, приютились среди сосновых перелесков домики посёлка. Холмы эти — Синичьи горы, отроги Валдайской возвышенности. Дальше тянутся они на запад, к границам Белоруссии и Литвы.

На самой высокой из Синичьих гор, на краю посёлка, поднимается древний Успенский собор. А пониже, вокруг собора, разместились другие постройки Святогорского монастыря.

Святогорскому монастырю ровно четыреста лет. В глубь веков уходит его история.

Дорога из Михайловского в Пушкинские Горы подходит к самому Святогорскому монастырю.

Вокруг него массивная каменная ограда. Высота её два метра, длина вместе с малой оградой, окружающей соборный холм, семьсот метров. Сложена ограда из больших кусков дикого камня, скреплённых известью, крыта железом. Почти такою видел её Пушкин, только вместо извести камни тогда скреплял медвежий мох с чёрной землёй, а поверх был положен дёрн.

За оградой — огромные вековые липы. Они скрывают от прохожего все монастырские строения, и лишь белый собор на холме торжественно вознёсся над их пышными вершинами.

Среди действующих лиц трагедии «Борис Годунов», кроме величавого старца — летописца Пимена, есть и другие монахи. Это развесёлые отцы Варлаам и Мисаил. Они «утекли» из обители и скитаются по Руси. Имена монахов Варлаама и Мисаила Пушкин нашёл в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Но, чтобы создать полнокровные художественные образы, одних имён было мало. И тут вновь помогло поэту его знакомство со Святогорским монастырём. Там в тесных кельях братского корпуса обитали и молодые и старые чернецы. Заходя в монастырь — в кельи, в трапезную, в собор, — Пушкин наблюдал их жизнь и нравы.

Во времена Пушкина в Святогорском монастыре несколько раз в году, по большим праздникам, устраивались ярмарки. По преданию, они перешли сюда в XVII веке из Воронича, после окончательного его разорения.

Самая многолюдная ярмарка бывала в монастыре в девятник — девятую пятницу после пасхи.

Народу собиралось видимо-невидимо: окрестные помещики, купцы, торговцы, ремесленники, крестьяне «со своими домашними произведениями» — народ со всей округи. Приезжали из Новоржева, Опочки, Острова, Пскова, даже из Москвы и Нижнего Новгорода. И сухим путём, и по рекам — на ладьях. Торговцы являлись заблаговременно, недели за две, за три до начала ярмарки. Кто побогаче, снимали лавки на монастырском «гостином дворе». Кто победнее, сколачивали временные лари-балаганы. «Святая обитель» наживалась на всём. За лавку, за ларь, за всякое место на ярмарке монашествующая братия взимала изрядную мзду.

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика