Вся Русь – костер. Неугасимый пламень.

Из края в край, из века в век

Гудит, ревет... и трескается камень.

И каждый факел – человек.

Максимилиан Волошин.

«Китеж», 1919

Русскому писателю казни не избежать: а уж кто, как и когда будет ее исполнителем, как сложатся обстоятельства, – это дело случая:

В датах жизни Александра Сумарокова сплошные семерки: 1717 – 1777. Вольтер писал Сумарокову: «Вы долго еще будете славою своего отечества». Вольтер ошибся: Сумарокова быстро забыли.

А забыли Александра Сумарокова зря: он был не только ярким представителем дворянского классицизма, но и первым русским на театре: его пьесы вошли в репертуар первого русского профессионального тетра. С Сумароковым связано и появление первых русских актеров, и первая русская опера и первый русский балет. Он был первым профессиональным русским литератором (до него литературой занимались попутно, побочно). Сумароков издавал первый в России литературный журнал «Трудолюбивая пчела». Он и сам был той пчелой: поэт, драматург, баснописец, режиссер, театральный администратор, публицист и теоретик театра. Короче, первый-первый и напрочь забытый.

Если располагать портреты русских писателей (или эскизы, ибо они довольно-таки краткие и до конца не прописаны), то следует, пожалуй, начать с Фонвизина. Денис Иванович Фонвизин родился 3 (14) апреля 1744 или 1745 года. В ту эпоху, в которой он родился, точность была не в чести. Да не цифирь главное, а человек, его значение и заслуги, а с этим у Дениса Ивановича всё в порядке. Он – создатель русской социальной комедии. Писатель, драматург.

Маленькая неясность лишь с фамилией. Как только не писали ее предки Фонвизина, современники и даже его потомки: Фон-Визин, Фон-Висин, Фон-Визен и прочие модификации. А корень дал рыцарь-меченосец фон Визин, участвовавший на стороне Ивана Грозного в ливонской войне.

Любители чистоты русской крови встрепенутся: немец! Обратимся к Пушкину, в письме к брату Льву он писал: «Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехрист? Он русский, из перерусских русский». Но оставим тему национальной принадлежности. Как обронил однажды сам Фонвизин: «У нас, как и везде, всякий спорит о том, что ему не нравится или непонятно».

С Денисом Фонвизиным власть обошлась не так уж сурово, скорее даже милостиво, простив некоторые вольности. А вот Александру Радищеву не повезло: он, как говорится, получил по полной программе. Советский нарком Луначарский назвал Радищева «первым пророком и мучеником революции». Пророк и мученик, вернувшись из ссылки, в «Проекте гражданского уложения» утверждал необходимость равенства всех сословий перед законом, свободы совести, свободы книгопечатания, особождения крестьян и т.д.

– Эх, Александр Николаевич! – сказал ему вельможный граф Завадовский. – Охота тебе пустословить по-прежнему... Или мало тебе было Сибири?

43-летний Радищев не захотел новой Сибири и 11 сентября 1802 года утром разом выпил стакан едкой жидкости для выжиги старых офицерских эполет его старшего сына. Потом схватил бритву и хотел зарезаться. Сын вырвал у него бритву. Вызвали лекаря. Но все оказалось тщетным. Радищев умер 12 (24) сентября в страшных мучениях. Лейб-медик, лечивший его, меланхолично заметил: «И светила небесные не затмились, и земля не тряслась».

Николай Михайлович Карамзин – выдающийся русский историк, поэт, прозаик, журналист, реформатор языка. Илья Репин назвал Карамзина одним из «запевал» российской художественной интеллигенции.

Его «История государства Российского», без всякого преувеличения, потрясла просвещенную Россию. «Все, даже светские женщины бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную, – вспоминал Александр Пушкин. – Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили...»

Карамзин, по мнению Михаила Погодина, «заохотил русскую публику к чтению истории».

«Старина для меня всего любезнее», – признавался автор «Истории государства Российского». Незадолго до смерти Карамзин в одном из писем признавался: «Пусть никто не будет читать моей истории: она есть, и довольно для меня...» Ему чуть-чуть не хватило времени, чтобы довести свою «Историю» до избрания Романовых: его труд заканчивался 1612 годом.

Мы живем в странном обществе. Нас не привлекает история. Мы обожаем сиюминутность, всякие развлечения и экстримы («шок – это по-нашему!»). В июле 2019 года исполнилось 235 лет воину и поэту, герою Отечественной войны 1812 года Денису Давыдову. И почти никто не вспомнил о нем. Подумаешь, «кровью всех врагов России омыл свой доблестный булат». О Филиппе Киркорове писали все. О Денисе Давыдове напрочь забыли. Так давайте вспомним о нем.

Друг Пушкина

Поэт-гусар, «питомец муз, питомец боя», организатор партизанского движения в Отечественной войне 1812 года. Все европейские газеты того времени рассказывали о подвигах Дениса Давыдова и называли его Черным капитаном. В кабинете Вальтера Скотта висел портрет Черного капитана. Многие поэты посвящали ему стихи: «Усач. Умом, пером остер он, как француз. Но саблею французам страшен...» (Федор Глинка), «Давыдов, витязь и певец Вина, любви и славы!..» (Александр Воейков). «Анакреон под доломаном, Поэт, рубака, весельчак!..» (Петр Вяземский).

В 1987 году широко отмечалось 200-летие Батюшкова. Солидный доклад «К.Н. Батюшков и русская литература» в Союзе писателей и в Институте мировой литературы. Вычеканенная юбилейная медаль. Выпущенный миллионным тиражом томик стихов поэта. Большое празднование на Вологодчине. Уйма народа. Речи, стихи. Выступление фольклорного ансамбля...

И вот прошло 20 лет, 220-летие Константина Батюшкова – и тишина. Не нужен ни поэт, ни вообще русская литература. Свой «батюшка» сидит в Кремле, – чего же еще желать большего?.. если вспоминать прошедшее, то 20 лет назад при выступлении фольклорного ансамбля особым успехом пользовался танец «Веселуха-топотуха». Какая историческая ирония! Жизнь Батюшкова была отнюдь не веселой, а трагически-печальной. Он был забыт как литератор еще при жизни, в которой оказался неудачен и беден, закладывал и перезакладывал свое жалкое именьице. Издал всего лишь одну книжку. И впал в безумие. Из 68 прожитых лет половину Батюшков провел под гнетом неизлечимой душевной болезни. «И был он мертв для внешних впечатлений» – как выразился о нем Вяземский. Вот такая «Веселуха-топотуха».

В Нижнем Новгороде на улице Чаадаева есть памятная доска: «Петр Чаадаев. Поэт. Друг Пушкина».

Конечно, друг, – у нас все крутится вокруг Пушкина, он – наше светило, а остальные, так, – мерцающие звездочки. Чаадаев – поэт? Разумеется, поэт, коли у него было так сильно развито воображение, а метафоры и сравнения так и выпирали из его текстов. Но еще Чаадаев был философом, мыслителем. И мыслителем в основном русским: все о России думал, сравнивал ее со странами Запада и негодовал, почему мы, русские, не такие, как немцы или французы, и живем значительно хуже их, – почему? Юный Пушкин со своей поразительной интуицией сразу понял суть Чаадаева:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарский.

И гусарствовал недолго. Ушел в высокие думы и своими мыслями взбудоражил Россию (разумеется, просвещенную ее часть). Чаадаев со временем весь издан, но его мало читают, недостаточно цитируют и почти всегда обходят стороной: опасный Чаадаев! Все высказанное им – это пропасть, бездна, не дай бог провалиться туда. А может быть, прав был Николай I, объявивший Чаадаева сумасшедшим.

Дорога на эшафот... Многим российским литераторам грозил эшафот. Многим он по ночам мерещился. Но лишь один поэт, Кондратий Рылеев взошел на эшафот и принял мученическую смерть. В советские времена был уже не прилюдный эшафот, а тайный расстрел, а точнее – убийство.

Юлий Айхенвальд в «Силуэтах русских писателей» писал: «Рылеев не принадлежит к числу поэтов сколько-нибудь выдающегося дарования: в художественном отношении он светится лишь отраженным светом Пушкина, и энергия, присущая его думам и поэмам, не искупает однообразия, часто, внутренней и внешней прозаичности его стихов. И, вероятно, история литературы прошла бы мимо него равнодушно, если бы недостатки его скромного таланта не восполнила его личная жизнь, если бы она сама не была занесена в летопись русской общественности, как потрясающая трагическая поэма. Его дело завершило его поэзию. Свыше ста лет назад была воздвигнута близ Петропавловской крепости та виселица, на которой дважды душил его неискусный палач, и хотя с тех пор на месте политических казней сменились в России многие жертвы, многие задохнувшиеся тела, все же черная тень этого эшафота не может дрогнуть и рассеяться».

Есть в русской литературе имена, сулившие большие надежды. Белинский писал, что «появление Марлинского было ознаменовано блестящим успехом. В нем думали видеть Пушкина прозы». Пушкина из Бестужева-Марлинского не получилось, но он стал одним из зачинателей русской критики.

Александр Александрович Бестужев родился 23 октября (3 ноября) 1797 года в Петербурге в знатной, но обедневшей дворянской семье. Обычное тогдашнее воспитание и военная карьера. Служил в лейб-гвардии Драгунском полку, стоявшем под Петербургом в Марли (отсюда и псевдоним писателя). По воспитанию и убеждению романтик. «Нас ждет доля блаженства, непрерывного, неисчерпаемого блаженства»... – как писал он в повести «Фрегат “Надежда”». Однако блаженства в России не было, была суровая действительность, тирания и социальная несправедливость. Душа Бестужева-Марлинского забурлила, и он писал вместе с Кондратием Рылеевым бунтарские песни:

29 января (10 февраля) 1837 года умер Александр Сергеевич Пушкин. Закатилось солнце русской поэзии. «Я пережил свои желания,/ Я разлюбил свои мечты...» и еще пушкинские строки: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит...»

Версии причин

Черная речка. Дуэль. Смертельное ранение. И негодование Лермонтова:

Погиб поэт! – невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Не вынесла душа поэта

Позора мелочных обид,

Восстал он против мнений света

Один, как прежде... и убит!..

Владимир Иванович Даль – это не только знаменитый словарь и гимн русскому языку, но это и жгучая проблема ксенофобии и национализма, поэтому Даль суперсовременен.

Владимир Даль родился 10 (22) ноября 1801 года, в начале XIX века. А сегодня, в начале XXI столетия, повсюду вылезает мурло национализма («Германия для немцев!», «Франция для французов!», «Россия для русских!» и т.д.). Пример Даля говорит об ином, о прекрасной дружбе народов и обретении подчас новой родины. Отец Владимира Даля – Иоганн Христиан Матеус родом из Дании и в Россию был приглашен Екатериной II и именовался у нас как «Иван Матвеев сын Даль». Владимир Даль по этому поводу говорил: «Отец мой выходец из Дании, а мое отечество Русь, русское государство». Будучи морским офицером, Даль посетил прародину: «Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что Отечество мое Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков».

«Нам не дано предугадать...» Это слова истинного поэта земли Русской Федора Тютчева, может быть, и есть ключ к его жизни и поэзии.

Всем известно крылатое выражение Тютчева о том, что «умом Россию не понять...». А можно ли понять сердце поэта, особенно тютчевское? Никаким прибором нельзя увидеть и измерить все тончайшие движения и колебания его души и чувств. Трудно понять порою его поступки. Не всегда доступен ход мыслей. «Там наверху, в тютчевских Альпах...» – говорил Осип Мандельштам. Действительно, в этих Альпах протекала удивительная, зачастую недоступная пониманию жизнь.

О Тютчеве-поэте написано много. Многое известно и о его частной жизни, особенно про последний роман стареющего поэта с юной Еленой Денисьевой.

Пускай скудеет в жилах кровь,

Но в сердце не скудеет нежность...

Сегодня мы упорно ищем национальную идею. Спорим до хрипоты: идти по европейскому пути, развивать демократию, или вернуться к старым истокам, чуть ли не допетровской Руси. Пытаемся нащупать и какой-то третий путь. Особую дорогу, по которой никто еще не ходил в мире. Кто мы – Европа или Азия? – задаем вопрос и подчас забываем, что он был поставлен давным-давно, что сегодняшние страсти – это всего лишь отзвуки когда-то кипевшей полемики, спора между западниками и славянофилами в середине XIX века. Тогда идею славянофильства особо ретиво защищали двое: Алексей Хомяков и Иван Киреевский.

Вспомним Ивана Васильевича Киреевского, к сожалению, ныне имя его всплывает редко. А был он – человек преинтересный. «Русский Дон-Кихот». Философ, литературный критик, публицист. «Киреевский – автор первого философского обозрения нашей словесности», – писал о нем Аполлон Григорьев.

Владимир Бенедиктов познал большую славу и был осмеян затем, забыт. В Серебряном веке его неожиданно вспомнили. И снова задвинули в дальний ящик русской поэзии. И только знатоки поэзии шелестят: «Ах, Бенедиктов – большой оригинал... а, вообще, бенедиктовщина, – просто фу... «Пара черненьких очей» – разве это поэзия? А «тучи лопнули, и хлынул крупный ливень на бивак...»?

Поэтический путь Бенедиктова – прекрасная иллюстрация к латинской мудрости – Sic transit gloria mundi (так проходит мирская слава). Первая же книга вызвала восторг. По свидетельству Якова Полонского, «не один Петербург, вся читающая Россия упивалась стихами Бенедиктова. Он был в моде – учителя гимназий в классах читали стихи его ученикам своим, девицы их переписывали, приезжие из Петербуга, молодые франты, хвастались, что им удалось заучить наизусть только что написанные и еще нигде не напечатанные стихи Бенедиктова. Что девицы и франты! Солидные и маститые поэты – Вяземский, Плетнев, Шевырев, Тютчев, Фет, Шевченко и другие, восторгались Бенедиктовым. Даже патриарх русской поэзии Василий Андреевич Жуковский «до того был поражен и восхищен книжечкой Бенедиктова, что несколько дней сряду не расставался с нею и, гуляя по Царскосельскому саду, оглашал воздух бенедиктовскими звуками», – так писал Панаев.

В апреле 2009 года Россия вздрогнет: пройдут юбилейные торжества по случаю 200-летия Гоголя. Торжества будут отмечены на федеральном уровне. И соответственно, праздные славословия, фанфарные визги, велеречивые излияния. А пока предлагаю вспомнить другую дату – день смерти Николая Васильевича. Он умер 21 февраля (4 марта) 1852 года в Москве, на Арбате.

Отчего умер Гоголь

На тему смерти Гоголя написано много. Как возмущался Андрей Вознесенский про обывательский интерес: «Как вы любите слушать рассказ, /как вы Гоголя хоронили...» Раз любят, значит, с удовольствием рассказывают. И как занемог Николай Васильевич, как бросил в огонь беловую рукопись второй части «Мертвых душ», и как доставал писателя своим суровым ригоризмом приехавший из Ржева протоиерей отец Матвей, как бездарно лечили Гоголя врачи и лили на его голову холодную воду, и еще множество других печальных деталей.

Начну с курьеза. Когда внук моего старого товарища впервые в школе услышал имя Белинского, он воскликнул: «Я его знаю – это друг моего дедушки!» Учительница так и ахнула...

Белинский, Безелянский – вполне созвучные фамилии. И, вообще, с фамилиями бывают разные недоразумения. Например, отец великого критика был вовсе не Белинским, а Белынским. Ну и что? Не фамилия делает человека, а человек делает фамилию...

Белинский – это легенда. Согласно советской легенде: «Великий русский революционный демократ, критик, публицист и философ-материалист Ленин назвал Белинского, наряду с Герценом и Чернышевским, предшественниками российской социал-демократии. Глубокий и оригинальный мыслитель. Наследие Белинского является национальной гордостью русского народа» – так представлял Белинского Энциклопедический словарь 1959 года.

Кто виноват? Этот простенький вопрос звучит уже третье столетье и не находит ответа. Его автор – литератор, мыслитель и революционер – Александр Герцен.

Россия – страна, где все время подвергают ревизии своих героев, то ставя их на пьедестал, то низвергая с оного. Герцен – счастливое исключение. Его полюбили давно и почитают до сих пор. Он в некотором смысле мифологическая фигура. Его антиправительственный пафос, нападки на западную цивилизацию и воспевание русского социализма постоянно в цене. Ленин несколько раз в своих сочинениях упомянул Герцена, и это было достаточно для установления культа Герцена как великого русского революционного демократа, хотя он нещадно поносил и Маркса, и марксистов, и создал свою особую теорию социализма. Но вождь отметил, – и многочисленные памятники по стране, улицы, музеи, школьная программа, академическое собрание, пятитомная летопись жизни и творчества, книги литературного наследства. Герцена модно цитировать. Короче, он неизменно в «лучистом ореоле», как выразился один критик.

Как известно, Гончаров – классик русской литературы, А его литературный герой Обломов – это истинно русский национальный тип. Он был, есть и, наверняка, еще будет долго жить. «Быть или не быть?» Обломов приподнялся было с кресла, но не попал сразу ногой в туфлю и сел опять».

Школьники помнят, а взрослые, возможно, подзабыли фигуру Гончарова, поэтому коротко о биографии. Иван Александрович Гончаров родился 6 (18) июня 1812 года в Симбирске в состоятельной семье. Первоначальное образование получил дома, затем в частном пансионе для местных дворян. В 10-летнем возрасте был определен в Московское коммерческое училище. Но, не унаследовав от родственников склонности к купеческому делу, Гончаров всё свободное время отдавал чтению. Увлекся поэзией Пушкина: «Какая школа изящества, вкуса для впечатлительной натуры!» – вспоминал он спустя годы.

15(27) июля 1841 года около 7 часов вечера, на дуэли у подножия Машука вблизи Пятигорска был убит Михаил Лермонтов. Ему шел 27-й год.

Гибель Пушкина 29 января на дуэли у Черной речки – национальная дата. Еще бы: Пушкин – это наше всё! А Лермонтов? Лучше всех сказал Мережковский: «Пушкин – дневное, Лермонтов – ночное светило». А Бальмонт добавил: «Лермонтов – звездная душа, родственная с тучами и бурями, тоскующий поэт, которому грезились воздушные океаны и с которым говорили демоны и ангелы».

Итак, дневное и ночное светило. И оба померкли от пули. Пушкин в 37 лет, а Лермонтов... «Представить себе нельзя, до какой высоты этот человек поднялся бы, если бы не погиб в 26 лет» (Бунин). И, как написал Айхенвальд в своих «Силуэтах», Лермонтов «шлет из своей трагической могилы поклон родному краю, – и родной край любовью отвечает на него своему певцу и сыну». Насчет любовного ответа ныне большие сомнения: в героях и гениях ходят отнюдь не Печорин и не Лермонтов. Неспроста Михаил Юрьевич писал: «Гляжу на будущность с боязнью...»

Алексей Константинович Толстой родился 24 августа (5 сентября) 1817 года в Петербурге, а окончил Московский университет. Поэт, писатель, драматург. Увы, он постоянно находился в тени своего великого однофамильца – Льва Николаевича Толстого. И его часто путают с другим, уже советским однофамильцем – Алексеем Николаевичем Толстым. Но Алексей Константинович Толстой – фигура особая. Сегодня на каждом шагу можно цитировать из его «Истории Государства Российского от Гостомысла до Тимашева» (1868):

И вот земля свободна

От всяких зол и бед

И очень хлебородна,

И всё ж порядка нет.

Замените «хлебородна» на «нефтеродна» – и получите тот же результат: вечный российский беспорядок.

Сегодня имя Александра Васильевича Сухово-Кобылина, блистательного, трагического драматурга, человека выдающихся способностей и роковой судьбы, попавшего в адскую машину чиновничьего произвола, не на слуху.

О нем вспоминают лишь в связи с историей убийства любовницы. Достаточно взглянуть на различные публикации: «Дело о безумной любви и кровавом убийстве», «Нераскрытое преступление», «Убийство Луизы Симон-Деманш», «Кто убил Луизу Симон-Деманш», «Драматург под следствием», «Детективная жизнь аристократа», «Драматург-убийца», «Тайны Страстного бульвара» и т.д. И мало кто помнит, что написал Сухово-Кобылин и кто ставил его пьесы. А вот дело об убийстве – это самое оно для желтой прессы. Интригует и щекочет. Рядовой читатель любит ужасы и убийства.

Не так давно был праздник: юбилей Афанасия Фета. Лирика из лириков. Певца природы. Его пейзажные зарисовки, моментальные снимки, четко фиксируют картинку бытия и передают настроения мига:

Ночь светла, мороз сияет,

Выходи – снежок хрустит;

Пристяжная озябает

И на месте не стоит.

Как известно, есть классики первого ряда (Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский...). А есть второй ряд. Вот в этом втором ряду обретается Алексей Феофилактович Писемский. Его знают – и не знают. Хотя написал он много. Тургенев назвал его «профессором литературного рисунка». «Это большой, большой талант», – определил Писемского Чехов. В конце XIX века вышло полное собрание сочинений Писемкого аж в 24 томах. В советское время, в 1959 году, выходил девятитомник: там – «Богатый жених», «Фанфарон», «Боярщина», «Тысяча душ», «Люди сороковых годов» и другие произведения автора. Писемского читают и сегодня, но не очень охотно: слишком буйный народный язык, и многие слова напрочь забыты. «Мастер крестьянской речи, в литературу ходок от мужиков», – так определил Писемского критик Юлий Айхенвальд.

Вообще Писемский – фигура оригинальная. Дворянин по происхождению, но крестьянин по духу. Родился он 10(22) марта 1820 года (по другим сведениям, в 1821-м) в селе Раменье Костромской губернии. Один из его предков – Федор Писемский выполнял личные поручения Ивана Грозного, и в частности ездил в Лондон по устройству брачных дел царя. Потом род обеднел и, как сказано об одном из Писемских, «ходил в лаптях и сам пахал землю».

Федор Михайлович Достоевский родился 30 октября (11 ноября) 1821 года, а умер в 1881 году. Споры и страсти по Достоевскому не утихают и, очевидно, не утихнут, никогда. О нем постоянно выходят статьи и книги – у нас и за рубежом. Проходят Международные Достоевские чтения. Его имя и произведения будоражат, волнуют, нервируют. Он – истинный возмутитель человечества. Все пытаются разгадать феномен Достоевского: кто он такой? что написал? что напророчил? и что говорит он нам сегодня? «Господа, меня мучат вопросы; разрешите их мне».

Один из первых исследователей Достоевского Валериан Майков отмечал, что «Гоголь – поэт преимущественно социальный, а Достоевский – по преимуществу психологический». Психология – вот океан, куда с головой нырнул Федор Михайлович. «Пловец страшных человеческих глубин, провидец тьмы, рудокоп души» – так определял его критик Юлий Айхенвальд.

Многие психические состояния человека названы в честь писателей – садизм, байронизм, мазохизм, толстовство и т.д. А достоевщина (был такой вульгарный социологический термин) – это про все человеческие состояния, а заодно и пороки, бездны и страхи разом. «Злобный, махровый враг революции» – так называли Достоевского в советские времена. «Архискверный Достоевский», – считал Ленин.

Все эти перлы – «Бди!», «Смотри в корень!», «Никто не обнимет необъятного», «И терпентин на что-нибудь полезен!», «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану», «На дне каждого сердца есть осадок» и так далее, – до сих пор живы, более того, в цене, и им не грозит инфляция слов. Все эти фразы изрек Козьма Прутков – литературный герой, которого создали, по молодости лет, озорники из озорников – братья Алексей, Владимир и Александр Жемчужниковы (дети почтеннейшего сенатора) и их двоюродный брат граф Алексей Константинович Толстой. Но главным в этой великолепной четверке, своеобразным заводилой, «капельмейстером оркестра» был старший Жемчужников – Алексей Михайлович. Он родился 11(23) февраля 1821 года в местечке Почепе Черниговской губернии.

При упоминании имени Некрасова сразу возникают фразы-формулы: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан...», «Иди в огонь за честь отчизны, за убежденье, за любовь...», «Сейте разумное, доброе, вечное...» И фразы-плачи: «Выдь на Волгу: чей стон раздается...», «Бесконечны унылы и жалки эти пастбища, нивы, луга...» Хрестоматийные строки, тысячи раз повторенные и от этого стертые и не говорящие уже ничего...

И все же Некрасов – это не только поэзия, литература, но и сама история России, ее боль и страдание. Николай Алексеевич Некрасов родился 28 ноября (10 декабря) 1821 года. Биография его широко известна, поэтому оставим все за скобками. Не будем педалировать тему Некрасова как человека, как личность. Это был барин и страстный человек, – сказал о Некрасове Александр Блок. Корней Чуковский, сравнивая Некрасова с издателем Сувориным, отмечал: «Некрасов не таков: порочный, но не дурной человек».

Некрасов любил играть в карты («головорез карточного стола»), обожал псовую охоту («много травили, много скакали...»), не был равнодушен к женщинам («Долго не сдавалась Любушка-соседка...»), не всегда был чист в финансовых делах (достаточно вспомнить огаревское наследство), Некрасов – это первый издательский олигарх, ну, и т.д. Все это так, но не это главное. Как справедливо писал замечательный критик Юлий Айхенвальд: «Мы не будем касаться его личности, потому что она умерла, и в русском обществе живут не его пороки и недостатки, а его стихотворения».

Когда однажды я принес в одну редакцию материал об Апухтине, ответственное лицо было разочаровано: «Стихи – да, но жизнь какая-то скучная... Где любовь? Где страсть?.. Нет никакой пикантности...»

Ах ты, боже мой, как всем хочется чего-нибудь эдакого. Можно подумать, что мы живем в скучную эпоху. Всё как раз наоборот. Время сверхбурное. И в этой сверхбурности хочется еще чего-то супербурливого. Какого-то будоражащего наркотика. Может быть, просто русского загула? «Буйного похмелья, горького веселья»?

Кстати, чьи эти строки? Аполлона Григорьева. Вот кто прожил недолгую, но чрезвычайно бурную, огневую, противоречивую жизнь, раскачиваясь на качелях своих взлетов и падений. Именно он, Аполлон Александрович Григорьев, знаменитый литературный критик, переводчик, мемуарист и поэт. И первая странность: автор множества стихотворений, он при жизни издал всего один-единственный сборник в феврале 1846 года тиражом... 50 экземпляров.

Есть классики спокойные (за давностью лет – всё отшумело и отгорело), уравновешенные, гармоничные, застывшие в своем гранитном академизме. А есть, – и тому яркий пример Салтыкова-Щедрина, – которые и сегодня продолжают жечь глаголом сердца людей. Ну, конечно, не глаголом, а своим беспощадным, анализом российской действительности, которая, увы, мало изменилась с тех давних пор, и потому Салтыков-Щедрин не теряет своей злободневности. Читаешь его – ну, прямо про нынешний день. И это не какой-то «плавленый сырок» Шендеровича, а настоящая плавильня человеческих пороков и мерзостей. Салтыков-Щедрин – писатель-обличитель, писатель-судия. Читаешь его – вспоминаешь историю российской жизни. Оглядываешься сегодня вокруг – вспоминаешь Салтыкова-Щедрина. Мы находимся как бы в кругу его произведений, а наиболее часто – в городе Глупове. Меняются только лица, персонажи, действующие герои.

«Трифонычи сменяют Сидорычей, Сидорычи сменяют Трифонычей – вот благодарение Богу, все политические перевороты, возможные в нашем любезном отечестве. Если такая перетасовка королей и валетов может назваться революцией, то, конечно, нельзя не согласиться, что она совершается на наших глазах. Пожалуй, можно сказать даже, что в настоящее время она совершается сугубо, потому что на место старых и простых Трифонычей поступают Трифонычи молодые, сугубые, махровые».

Что такое время? «Всему свой час, и время всякой вещи под небом...» Наверное, многие помнят эти мудрые библейские слова. И далее: «...время убивать и время лечить, время разрушать и время строить, время плакать и время смеяться...» и т. д.

Известно и крылатое латинское изречение: «Tora mutantur, nos et mutamur in illis» (Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними).

Ну и, разумеется, у каждого времени есть свои писатели-кумиры, властители дум. В середине XIX века, когда появилось племя разночинцев, начавших теснить старую элиту (помещиков и дворян), любимым (модным, популярным) писателем стал Николай Чернышевский. Он как бы пришел на место Тургенева, певца помещичьих усадеб. Недаром некоторые критики отмечали, что Тургенев – поэт расставания, а Чернышевский – глашатай и провозвестник будущего.

«Социалистический Лессинг» и «великий мыслитель», по определению Маркса и Энгельса, Николай Гаврилович Чернышевский родился 12 (24) июля 1828 года в Саратове, в семье священника. От религии к безбожию? От смирения к бунту? Уж не за это ли высоко ставил Чернышевского другой безбожник и бунтарь – Владимир Ульянов-Ленин? В своем романе «Дар», частично посвященном Чернышевскому, Владимир Набоков писал:

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика